Рубен Ангаладян
…он полон свежести и темперамента, как и в ранней юности, как и в молодости, когда без оглядки рванул (не ушёл, не порхнул, а именно рванул!) в искусство, как в жизнь. Многим казалось, что он непоседа, шалопай, безумец, а он вдумчиво и с клокочущим темпераментом, жадно распознавал мир, себя в этом мире, и не очень оглядывался по сторонам.
Одиночество творца…От рождения и до сегодняшнего итога! Он утверждает себя в неприятии сначала тифлисского мира как стиля, потом – армянского как мироощущения, далее – советского как миропонимания, и наконец, космополитического как отрицающее индивидуальность. Внутри таких художников убеждённость и протест живут в одном лице…
Генрих Элибекян из трудно живущих и трудно усваиваемых художников, хотя талант его очевиден для всех. Он раскованный и скованный человек одновременно (без комплексов и с огромными комплексами), он рационален и эмоционально необуздан в каждый миг своего многоликого творчества. У него если и есть близкий аналог в искусстве ХХ века, то это Жорж Великолепный – Георгий Якулов. Многогранность натуры творца Генриха Элибекяна стала очевидна уже в самом начале его творческого пути…
Театр – на всю жизнь! Но живопись – в первую голову. Врождённый артистический дар (не поведение, а вся человеческая сущность его натуры) в его душе жил, живёт и будет до конца дней пульсировать и гореть: этот то ли эпатаж, то ли каприз, то ли выявление собственной индивидуальности, то ли выделение всех нас как фона. Управлять сценой жизни, людьми, как актёрами, как манекенами, муляжами и куклами, создавать ситуации, представления и акции – выдвигать банальные атрибуты быта, неприметные вещи, и всё это возводить в ранг символов, в ранг магических знаков, и полностью уйти в эту даль, в это представление, спектакль – таков Генрих Элибекян.
…
Эксцентричность и буйный темперамент, убеждённость, перерастающая в мгновение ока в некую агрессивность его позиции, даже во враждебность, отталкивала и отталкивает людей. Особенно это касается эпатирующей и малограмотной околохудожественной среды. Но что плохого в убеждённости творца, в его увлечённости и принципиальности, в его беззаветной вере в силу искусства? Что плохого, когда творец как залпом принимает идею, собеседника и даёт на тот или иной вопрос свой ответ?
Отсюда его трагизм и одиночество, которые он несёт в себе, и несёт достойно, как и полагается сильному и непреклонному человеку. Всё это я пишу, чтобы показать Генриха Элибекяна как цельную, самодостаточную художественную натуру. Такими и были большинство шестидесятников. Имея немало соблазнов сломаться, продаться, просто предать, они оставались верны и себе, и своему трудному пути, и подлинному поиску, который нащупывали не только интуитивно, но и с высокой степенью риска попасть в тупик, быть второстепенными, провинциальными…
Я не видел, как пишет свои картины художник, однако могу предположить, что портреты он должен писать быстро, в один сеанс, ибо в его портретируемых есть живая искра жизни, какая-то вечно пульсирующая энергия осмысления, психологический поиск… Эта вспышка открывает ассоциативную нить метафизических всплесков художника. Его отношение к своим портретируемым героям слишком личностное, слишком конкретное. Для Генриха образ человека есть образ его жизни, его высокого служения искусству. И другой подход он не приемлет. Огромная энергетика заложена в его портреты, как и в абстрактные картины. И в тех, и в других случаях существует большой психологический надлом, некий разрывающий его изнутри мир противоречия. …при всём его настороженном и напряжённом поиске собеседников, при всём его скепсисе и эксцентричной реакции на людское мнение, он остаётся романтической натурой, доверяющей и разочаровывающейся одновременно. И так будет всегда…