Сейрануш Манукян
Генрих Элибекян – из блестящей плеяды художников 60-80-ых годов, с именем которых связано становление постсарьяновского армянского искусства. Они ввели наше искусство в русло европейской и американской художественной традиции ХХ века, в кратчайший срок освоив ее важнейшие достижения, надолго «закрытые» тоталитарным режимом. Причем сделали это не подражательно, копируя, а органично, связав национальные традиции с пластами различных направлений ХХ века.
Среди этой плеяды творчество Элибекяна наиболее авангардное и новаторское. Оно полнее и глубже выражает новое мировоззрение и эстетику, характерные для современного искусства. Оно решает новые для армянской культуры задачи. Искусство его – не успокоение, не отдых от стрессов ХХ века. Беспокойство и жестокость нашего времени, контрасты и конфликтность сущего вызывают у художника протест против «красивости», дают ему право сделать предметом искусства не только прекрасное, но и антикрасоту – оборотную, безобразную сторону жизни, ее боль. Его произведения своей экспрессивной остротой и откровенностью ужасного пробуждают, задевают зрителя, никогда не оставляя его равнодушным. Подобная позиция переводит творчество Элибекяна в плоскость эстетики авангардизма, отдаляя от традиционализма.
Отказавшись от задачи творить только по законам красоты и порядка, включив в свою сферу все больший диапазон явлений (не только эстетических), авангардизм в Европе и Америке создал совершенно новую систему образов – своеобразных метафор жизненной позиции, концепции, все более расширяя круг средств выражения. На этом пути важна каждая новая находка. Генрих Элибекян становится на тот же путь исканий. Неуемная фантазия и неординарное художественное воображение толкают его к новаторству, к поиску нетрадиционных форм искусства. Так, уже в 1956 году, будучи даже не-знакомым с поп-артом, он создает живописный натюрморт-композицию, в которую органично включает реальные предметы («ready-made» = готовая вещь): зубные и бельевую щетки, различные «парфюмерные» тюбики и пасты. В контексте картины эти предметы потребления предстали как метафоры эфемерности человеческого существования (жизнь – выжатый тюбик). А в 1966 году выступил с акцией «Грязные ботинки», концепция которой – «жизнь – сплошная грязь».
Как художник-авангардист, Элибекян стремится к отражению сложности и противоречивости мира, его многоликости и неоднозначности, что и формирует художественный образ – драматичный, взрывной, заражающий действенными импульсами, или одухотворенный, тонкий, артистичный. Именно такое мировосприятие порождает необычайно широкий диапазон и разнохарактерность творчества Элибекяна. Нет ни одного вида или жанра изобразительного искусства, в котором не работал бы художник: живопись, скульптура, графика, сценография, коллаж, дизайн… Творит он и в пограничных областях искусства, объединяющих в себе театральное действо, режиссуру, новые жанры и направления синтетического искусства, в том числе концептуализм, перформанс, ассамбляж, инсталляция. Элибекян всеяден, исключительно много-гранен, энергичен. Это – художник большого масштаба и размаха, не устающий экспериментировать. В каждом из перечисленных видов и направлений искусства он ищет расширения возможностей творчества. Постоянный поиск и находки новых пластических средств, новой выразительности формы, осваивание и переосмысливание опыта прошлого и настоящего позволяют ему отражать всё богатство оттенков мысли, ощущений, эмоций и концептов в разно- и многоплановом решении произведений.
Генрих Элибекян работает в конкретных отдельных материалах и жанрах, параллельно создает и синтетические композиции, стремясь объединить в едином пространстве средства выражения различных видов искусства. И в каждом из них он достигает предельной выразительности.
Живопись Элибекяна, элементы которой есть во всех его работах, – носитель природного чувства цвета. Она богата формообразующими возможностями цветовой организации, рождающей образ без посредства светотеневой моделировки. В зависимости от того, положен цвет на поверхность пастозно или плоско, в потеке или легком касании, форма лепится сгустками красок и мазков, рельефностью и толщиной красочного слоя, или виртуозными легкими мазками и лессировками. Как податливая глина, краска в руках художника передает его «Я», движения его души. Возможности такого формообразования налицо. Каждый из пейзажей и натюрмортов создан в той тональности и фактуре, которые наиболее свойственны их настроению и характеру. Значение цвета, его декоративные и фактурные возможности берут на себя особенно большие нагрузки в абстрактных композициях, в которых живописец усиливает и роль линейных oчертаний. Словно из небытия, из космического хаоса возникают мощные цветовые формы, увлекающие зрителя в свою «пучину». В живописных портретах художника наиболее остро переданы сложность и неоднозначность личности, они отражают комплекс впечатлений автора (в том числе несколько временных пластов) от своих моделей – их внутреннего мира, характера, судьбы, специальности, наружности и, конечно же, его отношение к модели (портреты Б. Ушакова, отца, Т. Мансуряна, В. Мейерхольда, С. Параджанова). В живописную ткань часто вводятся элементы поп-арта: реальные предметы раскрашиваются в одинаковый с живописью тон и получают ту же фактуру. Они, благодаря своим отличным от краски качествам, обогащают композиции, становясь, подобно краске, их содержательным и строительным материалом. Так, революционная роль в истории театра Бертольда Брехта передана посредством нетрадиционных вставок в его портрет кусочков холста, дерева и металла, ассоциирующихся с театром драматурга (1980 г.).
Построение формы посредством цветовых мазков, потеков и касаний характерно и для графических серий, отличающихся виртуозностью исполнения в различных авторских техниках. Темы графики Элибекяна те же, что и в других видах искусства – «Люди и маски», «Летающие структуры», «Сатир и нимфа», «Лежащие», «Ужасы войны», «Метаморфозы» и другие. Они ясно характеризуют сферу и диапазон интересов автора.
Необычна роль света в живописи и графике. Он – не от естественного источника освещения. Высвеченные персонажи и предметы как бы сами являются носителями света. Неровная, зыбкая поверхность некоторых произведений (редкие портреты любимых людей, определенные натюрморты разных лет) словно испускает внутреннее сияние, отражая заложенную в них духовную энергию. Внутренний свет имеет здесь смысловое, содержательное назначение. Такое понимание света происходит из опыта древнего и нового искусства экспрессионистического направления.
В скульптуре Элибекян обращается к армян-скому туфу, глине, дереву и металлу. Как и в живописи, использует включение в композиции реальных предметов. Тонирование, раскраска, сложная обработка поверхности активизируют и ускоряют воздействие пластической массы. Его скульптуры не замкнуты в себе, а раскрыты в пространство, их внутренняя суть извлечена наружу. Простые формы усложнены – раздроблены, выгнуты, деформированы, масса получает многозначность и объемность (работы 70-ых годов). Пластика Элибекяна отличается богатством планов и точек зрения, игрой форм. Удаются ему и скульптуры из неплотных пространственных, словно вобравших в себя воздух форм. Такие композиции обыгрывают пространство в нескольких криволинейных плоскостях (металлические конструкции начала 80-ых годов).
Творчество Элибекяна пронизано любовью к театру, театральностью мышления, желанием полной художественной организации пространства, как это возможно в театре. Подобное желание художник частично сумел реализовать в сценографических проектах 70-ых годов («Играем Стриндберга» Ф. Дюрренматта в Ереванском драматическом театре 1975 г., «Симфония света» Э. Мирзояна в Театре оперы и балета им. А. Спендиаряна 1976 г., «Страна Наири» по Е. Чаренцу в Ереванском драматическом театре 1977 г., «Жестокие игры» А. Арбузова и «Хатабала» Г. Сундукяна в Академическом театре им. Г. Сундукяна 1978 г.). Изначальное стремление художника к синтетическому искусству позволило ему создать новый для армянского искусства тип сценографии – изобразительной программы спектакля. Он никогда не писал зрелищных живописных декораций, приложенных к постановке, а ставил целью посредством сценографии наиболее точно, емко передать идею драматурга. Изобразительная и конструктивная системы призваны создать эмоциональную и образную атмосферу спектакля, определить ход движения актеров, вобрать в себя сами образы действующих лиц. Сценография как бы брала на себя «режиссерские полномочия». Это была «оптическая режиссура» или живописно-пространственная формула произведения.
Генрих Элибекян глубоко образован. Он профессионально изучал не только изобразительное искусство, но и полиграфию, театральное искусство, много ездил, в подлинниках постигал мировую культуру. Художник увлечен музыкой, литературой, серьезно занимается современной философией, психологией, психоанализом. В последние годы пишет аналитические статьи о природе и формах творчества. Владение возможностями многих искусств и широкий кругозор все больше направляют творчество Элибекяна в русло синтетического искусства, к концептуализму, к перформансу, интеллектуализируют новые формы выражения. Определенная театральность мышления имеет корни и в биографии художника, он «мог бы родиться в театре».
Генрих происходит из старинной семьи коренных тифлисцев Элибекянов, в которой искусство было самой формой жизни и художественные гены передавались по наследству. Дед был «устабаши» (главный мастер) амкарства (гильдии) слесарей Тифлиса. Отец – Вагаршак Арутюнович – также художник, воскресивший в живописных миниатюрах облик старого Тифлиса – центра армянской культуры на заре ХХ века, долгие годы руководил армянскими театрами Тбилиси, оформлял спектакли, был крупным деятелем культуры. Брат – Роберт Элибекян – известный живописец. В доме Элибекянов, в здании «Айартун»-а («Дом армянского искусства») собирался цвет интеллигенции старого Тифлиса. Дети росли в атмосфере «театральных кулис», играли во многих спектаклях, участвовали в их оформлении. Сцена, реквизит, декорации, костюмерная – все это стало частью жизни Генриха и осталось в ней навсегда. Отсюда, из старого Тифлиса, где скрещивались традиции Востока и Запада, где жизнь была как театр и где старое жило в новом, и происходит в Элибекяне любовь к неординарному и к театру. (Театральному искусству Генрих учился не меньше, чем живописи: в Ереванском художественно-театральном институте на актерском факультете у В. Аджемяна, в Грузинском театральном институте на актерском и режиссерском факультетах у М. Туманишвили).
Желание полной художественной организации пространства художник шаг за шагом реализует в создании некоего нового универсума, подобного театру – сложного разнородного мира, в котором сосуществуют и взаимодействуют одновременно несколько видов искусства. Художник синтезирует живопись с пластикой, коллажем, графикой. Объединяет их единым цветовым строем, неровной фактурой живописи и раскрашенной скульптуры, светом и, наконец, реальным пространством, в котором находится и зритель. Сочетание скульптурного пространства с живописным, реального физического пространства с сотворенным рождает новое, сравнимое со сценическим художественное пространство, включающее в себя различные формы искусства. Оно существует и функционирует по единым законам и воле автора, играющего роль режиссера.
Концепцию художника в начале его творческого пути в 1968 году ясно охарактеризовал крупный знаток авангарда профессор Д.В. Сарабьянов: «В творчестве Генриха Элибекяна удивительным образом соединяются живопись, скульптура, предмет, архитектура, сцена, костюм. Из этого соединения рождается новый вид пространственно-предметной деятельности, которая сегодня выдвинула еще одну проблему – времени. Он всегда искал и сегодня ищет нового синтеза. Ищет не потому, что не находит, а потому, что находит, а, находя, тут же растрачивает. Генрих художник расточительный. Он живет не созданным, а создаваемым, именно поэтому ему многое еще предстоит найти».
Своего рода моделью этой творческой концепции явились созданные в 60-ые годы прошлого века «пространственные ящики», покрытые живописью, в которые художник поместил кусочки старых ковров, муляжи рыб, птиц, реальные предметы, скульптуру, вставки из дерева и картона, раскрашенные так же, как и поверхность самого «ящика». «Ящики» освещаются, а предметы в идеале должны вращаться. «Ящики» Элибекяна представляют собой экспериментальную миниатюрную сцену, они открыты в нашу сторону, только в отличие от театра здесь действуют не актеры, а герои-вещи, созданные художником.
В 70-ые годы Генрих начинает совмещать живопись с раскрашенной скульптурой: с круглой, присоединенной к живописной композиции, диптиху, или с рельефом, наложенным на живопись. Уже тогда сочетая три пространства – живописное, скульптурное и реальное – в одном, в котором находится и зритель, он как бы воссоздавал пространство театральной сцены, но без подмостков и театральной коробки. Причем совмещение это не формально: зритель, вовлеченный в пространство композиции, становился их соучастником, одним из действующих лиц. Он входил в реальное пространство события (композиции «Ж С» (Живопись Скульптура) «Шекспир», «Достоевский», «Шостакович»). Так вырабатывалась черта, характерная для всего искусства Элибекяна – равноправное существование и участие зрителя и произведения в общем, реальном физическом пространстве.
Постепенно такие композиции осложняются, сочетаясь с «ready-made», коллажем, костюмом, – появляются ассамбляж и инсталляция. На персональной выставке работ Элибекяна в Государственном музее искусств Грузии в 1981 году были экспонированы абсолютно «невозможные» для того советского времени элибекяновские ассамбляжи – «модели-характеры» костюмов и персонажей, составленные из всякого «хлама и барахла». Они были столь оригинальны и впечатляющи, что увлеченный ими Сергей Параджанов (тогда еще не создавший свои инсталляции) сожалел о том, что «генриховские персонажи» скучены в зале, вместо того, чтобы сопровождать зрителя вдоль всей лестницы, ведущей от входа музея к выставочному залу.» Многие из ассамбляжей и инсталляций Генриха воплотили идею абсурдности бытия, другие выразили брутальность современной действительности, а третьи «опутывали» человека «под колпак».
Скульптуру композиций «Ж+С» и ассамбляжей художник заменил человеческой фигурой, введя в свои композиции новый параметр – движение и время. Оживив изобразительную программу, в 80-ые Генрих создал живописно-пластическое действо, близкое по синтезу временного искусства с изобразительно-пространственным к театру и, собственно, заимствованное у театра. Но, в отличие от последнего, здесь все, вплоть до движений фигуры, стало средством выражения концептуального творчества и пластического дара одной личности. Появились акции-перформансы Генриха: «Памяти Якулова» (1985 г.), «Живопись Скульптура во времени и пространстве» (1986 г.), «Армения: вчера, сегодня, завтра» (1993 г.), «От безверия к вере» (1998 г.), «Праздник Вакха» (1999 г.), «Любите человека» (2001 г.), «Минас» (2002 г.), «Плевок – мой манифест» (2002 г.), «Гамлет – не Гамлет, или Месть за отца» (2003 г.) и другие.
Акции-перформансы Генриха Элибекяна представляют собой концептуальные проекты, состоящие из действия-акции, инсталляции, инвайронмента, фото- и видеосюжетов, телемонтажа. Часто они осуществляются в помещении выставки станковых работ художника, служащих фоном-«настройкой» акций. Каждая акция неповторима, так как происходит в определенный отрезок времени, а при повторении видоизменяется. В каждой из них созидательный творческий акт совершается на глазах у зрителей, становящихся соучастниками художественного процесса. Порой их действия бывают запрограммированы в проекте.
Акции Элибекяна всегда актуальны и отражают его гражданскую активность. Это своеобразные художественные символы, знаки явлений как эстетических, так и внеэстетических – социальных, философских, эротических, психологических, исторических… В основе их лежит идея, концепт, превращающийся в слово и движение. Слово, возглас, их ритмическое повторение – важные ритуальные составляющие акций-перформансов Генриха. Они построены также на жесте как инструменте художника. При помощи жеста ложится мазок на холст или лепится скульптура, с помощью такого же жеста в перформансе выражается движение души и тела художника, отражающее его «внутреннее состояние и глубинные структуры». Согласно самому Генриху Элибекяну, жест и есть своего рода текст перформанса. Подобно жесту, и движение, и мимика пытаются передать осознание творцом происходящего. Активно включены в композицию действа и краски, и «ready-mades». В отличие от многих западных авторов, концептуализм и перформансы Элибекяна никогда не лишаются своего пафоса и эстетики. Их экспрессивная художественная система мгновенно растормаживает зрителя, заражая биением нерва художника, из которого, собственно, соткано все его творчество.
Эксперименты и новации, авангардный язык Генриха Элибекяна имеют важное значение в деле обновления пластических и синтетических средств искусства, отказа от штампа и стереотипа, расширения возможностей творчества. Будучи самоценными, они, претворившись в разнообразие форм, дают возможность обращения к темам конфликта, протеста, дремлющих ин-стинктов, оборотной стороны жизни, ее звериного оскала, абсурда, борьбы – новым и животрепещущим для современного искусства. В то же время нельзя забывать, что Генрих Элибекян – художник богатого живописного дара, автор прекрасных чисто живописных и графических работ.
Честное, страстное искусство художника отражает сам Дух нашего бурного времени.
2004 -2006 гг.