Лилит Саркисян
Недавно наш соотечественник, известный художник, незаурядная личность, один из первых авангардистов-шестидесятников Генрих Элибекян совершил своего рода «паломничество» из Москвы в Ереван с определенным проектом, исполненный решимости, неисчерпаемой творческой, физической и духовной энергии. Элибекян не только продемонстрировал свой проект-акцию. Ему удалось, невзирая на ереванскую тоску и непогоду, создать своего рода элитарную «тусовку» в духе лучших времен. Царившая атмосфера теплоты имела и «программный» смысл – проект художника был посвящен Любви и Гуманности.
Важная особенность данного творческого замысла – превращение собственной мастерской-лаборатории в галерею, экспозиционный зал и даже в сцену, только находящуюся на одном уровне со зрителем. Это своего рода реакция Художника на социальный и культурный вакуум и поиск выхода из него. Ведь ему как воздух необходимы не только живительные импульсы извне, общение, постоянное обновление, но и средства творческой реализации. Физическое пространство собственной мастерской приобретает сакральный смысл, превращаясь в пространство коммуникативное и духовное.
Как видно из аннотации к выставке, «…проект состоит из четырех объектов-инсталляций». 1-ый объект – «Глажка», 2-ой – «Ласкать человека» (из четырех частей: видеосюжет, фотосюжет, трехярусная койка и вокал), 3-ий объект – «Формулы на манжетах» (из двух частей: Эйнштейн и его сорочки, Акция), 4-ый объект – акция «Любите человека». Вот, собственно, «протокольное» описание проекта. Однако описывать произведения Г.Элибекяна либо перечислять их названия – все равно, что ничего о них не сказать. Ведь все видимое здесь – лишь символы, метафоры, рождающиеся в воображении художника порой парадоксальным образом и требующие расшифровки, что и делал автор весьма обстоятельно.
Первое, что видит зритель, войдя к Элибекяну, – это уютно примостившееся в сквозной нише нечто, заботливо укрытое прозрачной полиэтиленовой пленкой. Вот утюг – основное символическое ядро замысла. Объект, оказывается, гладильная доска, до неузнаваемости обмотанная старым бельем, тряпками. На ней вырисовывается женский профиль, вырезанный из кусочка обоев с нежнейшим рисунком, здесь – и ненавязчивые эротические символы… Далекие, еле уловимые ассоциации уводят куда-то в начало века, в стиль «модерн» (розовые завитушки рисунка обоев, вся эта обволакивающая белизна, прозрачность, нежность, таинственность), хотя, по логике, должен был заявить о себе менее одухотворенный и менее кокетливый поп-арт. Он более ощущается в других инсталляциях, например, с вертящимися сорочками, с нагромождением стремянок с фотографиями, или в другой, где также обыгрывается символика утюга: вот некое подобие переворошенной «спальни» с высыпанным из ящиков и разбросанным по полу бельем. Присмотришься – здесь муляжи людских фигур из тряпок, с ногами из прозрачных бутылок и нарисованными страдальческими лицами. Они то ли выпадают из ящиков, то ли висят на них. Впечатление от тряпичных муляжей – живое страдание, болезненность. Неожиданная, захватывающая «техника» их исполнения, безусловно, тоже символична: люди сколочены из мусора, буквально из ничего, из тряпья. Даже пустоту бутылочных ног, беспомощно и неуклюже свисающих с полок, тоже заполняет хлам.
Живые персонажи-манекены – неизменный атрибут элибекяновских произведений. К их вовлечению приводит не просто поиск модернистских средств выражения, но и новых параметров, измерений искусства, тенденция его проникновения в «живую» реальность. Как зародыш в утробе, в ящиках примостились два таких живых персонажа в белом, с забинтованными лицами, которые во время перформанса в буквальном смысле гладили друг друга утюгом – символом садистического орудия.
Итак, перформанс разворачивается вокруг многозначно интерпретируемой метафоры утюга – от прямого значения глажки до переносного и вплоть до игры слов, переиначивающей «глажку» в «ласку». Семантический и визуальный ряд, почти дословно совпадающий с такими словесными эпитетами, как «захламленный», «абсурдный», «пустой», «разодранный», «разорванный», либо «глажение-ласка», «обжигание-рана», сначала рождают ассоциативные ощущения, которые осмысливаются позже. Раскрывается метафора.
Новаторство авангардного искусства и его радикальность – не только в языковых трансформациях, приведших к коренному перевороту традиционной структуры искусства, но и в его крайней злободневности. В контексте сказанного можно рассматривать соединение Г.Элибекяном по сути двух проектов в единый. Речь идет о составляющей части данной акции, посвященной великим ученым-физикам. Среди них автор особо выделяет Алиханяна, с которым был лично знаком и который покровительствовал искус-ству. Имея в своей основе законы природы и служа благу человечества, развитие науки приводит также к экологическому кризису, рождает смертоносные оружия и т.д. Злоупотребления природой и достижениями науки приводят к отчуждению людей от природы и друг от друга. В своих концепциях Элибекян обращается к крайне негативным проявленим человеческого бытия. Созданные им образы-фантомы, как символизирующий человека элемент, всегда драматичны, искорёжены, абсурдны. Однако, с другой стороны, Элибекян умеет любую идею, любой замысел преподнести как истинный Художник – ярко, неожиданно, неповторимо, свободно компонуя всевозможные предметы в новых контекстах и никогда не забывая об эстетических качествах произведения, пусть даже «эстетических» со знаком «минус». О его артистическом даре писалось неоднократно. Вот, на кинетической вертящейся конструкции висят раскрашенные «сорочки Эйнштейна», приглашённые физики расписывают халаты автора и моделей формулами. И тут же у автора рождается новая идея – использование формул в качестве новых изобразительных символов, уже лишенных своего первоначального смысла, но не лишенных определенного эстетического содержания. Г.Элибекян апеллирует к модернистской системе, но, как определяет он сам, его «искусство – носитель классического содержания», что отдаляет его от претензий к радикальному футуристическому жизнестроительству.